Ваххабизм и художественная литература

Ваххабитский террор становится повседневным, привычным и глобальным. Взрывы в Кукморе, убийства в Челнах, взрывы в Бугульме… Кровавые события на Северном Кавказе… но ваххабиты убивают и в других странах. Более ста тысяч убили они в Алжире. Этот феномен бессмысленных убийств нашёл своё отражение и в художественной литературе. Мы предлагаем ознакомиться с рассказом, раскрывающим состояние людей, вынужденных жить в условиях ваххабитской активности. Эти алжирские страсти могут очень скоро стать ощущаемыми и у нас.

МОЖЕТ, ПОГОВОРИМ О ЧЕМ-НИБУДЬ ДРУГОМ...

Рассказ
Маисса Бей
(Алжир)

Она молчит, не разговарива¬ет. Не слушает, что они го¬ворят ей. Ей кажется, что ее словно изолировали, окружили густым туманом, через завесу которого слова больше не проникают. Ес¬ли бы еще она могла встать из-за стола, сказать, что чувствует себя неважно, уйти домой, закрыться и больше никуда не выходить. Имен¬но так. Закрыться. Повесить на двери табличку «просьба не беспо¬коить», или «временно закрыто, по причине того, что терпение мое лопнуло». Но она знает, что у нее не хватит смелости ни сделать это, ни сказать вслух о том, что она сейчас чувствует и переживает.
Их девять человек. Девять муж¬чин и женщин, сидящих вместе с ней за одним столом в большом обеденном зале, щедро освещен¬ном солнцем, лучи которого про¬никают в открытые окна. После обеда, как обычно, все перейдут в гостиную. Дамы усядутся поодаль от мужчин, чтобы поболтать о сво¬ем посвободнее. Пока же все си¬дят вместе, удобно устроившись за приятной трапезой, — одной из тех, которые устраивают пооче¬редно все эти десять человек друг для друга. Так уж было у них заве¬дено. Все они — из одного круга, из одной среды, давно друг друга знают, разделяют одни и те же идеи, страхи, сомнения, и общую для всех неуверенность в завтраш¬нем дне. Но вот уже битый час, как они сидят за столом и все твердят об одном и том же, не меняя тему своего разговора. У Ханийи сложи¬лось впечатление, что это будет продолжаться до бесконечности. Но зачем ей терпеть все это? Она больше не может слышать об этом. Но они теперь постоянно только об этом и говорят. Приходят, вначале вежливо приветствуют друг друга, спрашивают о детях («Ах, эти веч¬ные проблемы с учебой!..»), гово¬рят о погоде (то «очень холодно», то «очень жарко»), потом о каких-то незначительных своих проблемах, или о том, что «жизнь стала доро¬жать», — визиты к врачу тоже, «куда мы идем», «куда глядит правитель¬ство», а потом, как всегда, усажи¬ваются за обильный (несмотря на дороговизну жизни) стол, набра¬сываются на закуски, на основное блюдо, на десерт начинают сопровождать последними сообщения¬ми из газет или из уст «хорошо ин¬формированных» людей, имена ко¬торых обычно не называют. И начи¬нают считать убитых, рассказывать о расправах над мирными жителя¬ми городов и сел, о вооруженных налетах, не забывая обо всех чудо¬вищных деталях и фактах, словно нельзя обойтись без всей этой смертельной «услады» — после обильной еды...
Рассказывают без конца обо всех этих творящихся вокруг ужа¬сах, наперебой, словно выступают перед кем-то, подводят уму не по¬стижимый итог кошмаров, хотя при всем при этом не забывают отме¬тить кулинарное мастерство хо¬зяйки, сказать ей всяческие ком¬плименты... Словно все то, о чем они рассказывают, — какие-то анек¬доты, простые побасенки, а не чу¬довищные факты реальной дейст¬вительности, исполненной немыс¬лимой и невообразимой жестокос¬ти. И странное дело, чем больше они говорили, тем быстрее все то, о чем они повествовали, все эти в деталях пересказываемые ими картины пыток и расправ, все эти распоротые тела и отрезанные го¬ловы превращались в какие-то ир¬реальные образы далекого от них мира, которые они как бы созерца¬ли между прочим, подавая друг другу соль или горчицу. Словно они, рассказывая все это, листали какую-то странную, ужасную книгу чудовищных рекордов, специально написанную по случаю их встре¬чи... И их возгласы, раздававшиеся время от времени, скорее свиде¬тельствовали об их любопытстве, нежели о возмущении или сочувст¬вии. Именно о том любопытстве, которое подталкивает некоторых читателей выискивать в газетах и журналах только факты хроники те¬кущих событий, отмечая в них са¬мые что ни на есть кровавые. Такие хотят знать абсолютно все, чтобы потом, в свою очередь, пересказы¬вать это во всех подробностях сво¬им слушателям, тоже жадным до такого рода новостей. Конечно, большинство питается еще и слу¬хами, добавляя к своим рассказам всегда: «Кажется, что...», «Говорят, что...» Слухи неизбежны там, где прессе официально навязано «молчание», и она многое утаивает. Поэтому слухи растут, обрастая ча¬сто такими «сенсациями», от ко¬торых дух захватывает. А может быть, «умолчание» о чем-то и пре¬следует такого рода цель... А мо¬жет быть, власти просто не хотят, чтобы у людей помутился рассу¬док от эскалации свидетельств о зверствах, творящихся в стране, которые заставляют дрожать от страха женщин и детей. Всех спа¬сают необходимость совершать будничные дела, обычные чело¬веческие заботы. Жизнь ведь продолжается, несмотря ни на что. Вот и они сейчас говорят об этом. О том, что надо сдерживать естественные, но опасные эмо¬ции, с которыми порой бывает, конечно, трудно совладать... И женщины будут продолжать свою болтовню, а мужчины пытаться, не вникая в суть происходящего, что-то объяснить, понять, кого-то оправдать...
Ханийя ест, подносит ко рту ма¬ленькие кусочки мяса, тщательно отрезая их ножом. Главное, сохра¬нять вид, что сейчас тебя интересу¬ет только еда. Иногда поднимать глаза от тарелки, стараясь не смот¬реть на окружающих пустым взгля¬дом. Она чувствует, что муж смот¬рит на нее, опускает голову еще ни¬же. Тарелка ее уже почти пуста. Те¬перь главное, чтоб никто не заметил этого. Конечно, странно, что все это происходит сегодня с ней, но она уже почти привыкла к тому, что вот уже четыре, нет, пять лет она видит перед собой одни и те же лица, слы¬шит одни и те же рассказы с не¬большими изменениями, как бы разные их вариации, но никогда она еще не испытывала такого ужаса, такого желания завыть, что ли, что¬бы заставить их замолчать; никогда не испытывала такого отчаяния. Хо¬тя и у себя на подобных званых обе¬дах, и у других она все это выслуши¬вала раньше, и ей приходилось да¬же и самой рассказывать то, о чем она прочитала в газетах или услы¬шала от других. Как и остальные присутствующие здесь, она все пы¬талась говорить с некоторым само¬отстранением, тщательно контро¬лируемым, конечно, чтобы не пока¬заться слишком взволнованной или слишком шокированной тем, о чем она рассказывала, иначе бы ос¬тальные ее не поняли... Как и все другие, она думала, что слова, час¬то произносимые, служат лишь не¬ким заклинанием «порядка», кото¬рого так всем не хватало в воцарив¬шемся повсюду хаосе. И как и все, она полагала, что пытается сохра¬нить ясность ума, чтобы все понять, объективно посмотреть, оценить происходящее и, сохраняя некую дистанцию, не вмешиваться ни во что, хотя и зная, что все это — уже рядом. Вот почему, несмотря на бе¬зумие, охватившее страну, на сви¬репствовавшую повсюду смерть, несмотря на страх, который испы¬тывает каждый из них, ежедневно, выходя из дому, на страх, который порой приводит к искушению отка¬заться ото всего, к желанию спря¬таться, укрыться, не показываться нигде, по возможности, они все-та¬ки продолжали работать, отводить детей в школу утром, приводить днем, как еще сегодня, как будто бы ничего не изменилось в их жизни. Разве что пришлось поменять неко¬торые привычки, позаботиться о кое-каких предосторожностях, при¬обрести некоторые условные ре¬флексы, пусть иллюзорные, понят¬но, но придающие им хоть какую-то силу, чтобы встречать каждый но¬вый день, каждый новый час их су¬ществования...
Сейчас Ханийя пытается по¬нять, что же с ней случилось. Ведь она все эти годы полагала, что жи¬вет в броне. Конечно, поначалу, она, как и все, бурно на все реаги¬ровала, плакала при каждом новом известии и чьей-то гибели, и каж¬дое совершенное в стране убийст¬во приводило ее в отчаянье, в со¬стояние полной беспомощности. Ей не присылали прямых угроз (как некоторым), но и она чувствовала опасность, живя, как и все, в по¬стоянном смятении. Она боялась за себя, за мужа, за своих детей, за родственников. Да, она боялась, но уже привыкла к этому страху, держала его «на поводке», научи¬лась управлять им до такой степе¬ни, что порой забывала о нем, даже тогда, когда автоматные очереди слышались совсем рядом, а от взрыва бомбы содрогалось все во¬круг. Она умела сохранять спокой¬ствие в таких ситуациях, и это ее спасало. Но она вздрагивала от каждого телефонного звонка, раз¬дававшегося либо рано утром, ли¬бо поздно вечером. Она не торопи¬лась, волнуясь, открыть газету, бо¬ясь прочитать там очередное сооб¬щение о чьей-то смерти, узнать, не дай бог, что погиб кто-то из ее дру¬зей или знакомых. Список некро¬логов увеличивался день ото дня, и конца ему не было видно, а вместе с ним иссякал и ее гнев, ее бунт против происходящего. Тот порыв, который она когда-то испытала, выйдя вместе с другими женщина¬ми на демонстрацию в один из солнечных дней марта, хотя все домашние ей не советовали этого делать, а муж говорил, что она «просто потеряла голову», — что она «не отдает себе отчета в том, на что идет», что «это опасно», что «ее мо¬гут узнать». Она тогда вернулась охрипшая от лозунгов, которые вы¬крикивала вместе со всеми, но это было для нее, как говорила она, не¬ким катарсисом, очищением души от страха... Но постепенно бунт ее угас, оставив ей не безразличие, но какую-то привычку к страху, как будто избыточность страданий и отчаяния самоаннигилировались, нейтрализовали реакцию ее души. Она себя спрашивала порой, не ут¬ратила ли что-то существенное, главное, свою способность чувст¬вовать справедливость, отстаи¬вать ее, не стала ли она теперь ме¬нее гуманной?.. Да, она теперь ча¬стенько задавала себе этот во¬прос. И вот сейчас ощущает какое-то отчаяние, какую-то горечь, ком¬ком застрявшую в горле, вот-вот готовую гневом излиться наружу. Против себя самой, своей пассив¬ности, своего долгого молчания, против того, что приходилось все эти годы прикидываться, делать вид, что она по-прежнему ко всем внимательна, всем готова помочь, ничем не выделяется среди других (что было бы «не простительно для женщины»), не проявлять излиш¬ней активности, но просто уползти в свою раковину, уже готовую со¬мкнуться над ней... Она это пред¬чувствовала уже, хотя и считала себя еще достаточно сильной, что¬бы в случае чего выползти наружу, раздвинув окаменевшие створки... Но вот вдруг, неожиданно для нее самой, гнев снова овладел ей, и она не может запретить себе вос¬стать против других.
«Может, поговорим о чем-ни¬будь другом?» — внезапно крикнула она. Отдала себе отчет в том, что произошло, когда уже слова слете¬ли с ее губ. Она не узнавала свой голос, поразилась его резкости, как бы срезонировавшей во взгля¬дах, на нее устремившихся. Все за¬стыли от удивления. Онемели ра¬зом, охваченные смятением.
Девять человек просто окаме¬нели. Другого слова и не подбе¬решь. Окаменели от внезапности и неожиданности удара, обрушив¬шегося на них. Она чуть было не засмеялась, увидев выражение их лиц, да и, наверное, рассмеялась бы и сейчас, если бы не обстоя¬тельства. Она увидела взгляд, бро¬шенный на нее мужем, — ему ниче¬го сейчас не оставалось, как со¬браться с силами, извиниться за ее поведение перед остальными, объяснить им ее неожиданную ре¬акцию, как-то все сгладить и ула¬дить. «У нас у всех нервы пошали¬вают», «кто же выдержит все то, что происходит в стране», — навер¬ное, собирался он сказать. Хотя эти слова все равно бы ничего не прояснили, да и не определили «все то, что происходит». Конечно, он объяснится с ней дома, а может быть, еще раньше, в машине. Все это она махом прочитала в его гла¬зах, в его манере хмурить брови. О да, она слишком хорошо его знает, чтобы прочитать эти слова, кото¬рые он так и не произнесет. Случа¬лось, что ей приходилось раньше закончить приготовленную им фразу... Но сейчас он только мах¬нул рукой в ее сторону, она подня¬лась из-за стола, села в кресло в гостиной, решительно повернув¬шись спиной к присутствующим. Лейла тотчас прибежала к ней, на¬клонилась и спросила, взяв ее за руку: «Ханийя, что с тобой? Плохо себя чувствуешь?» В глазах подру¬ги светилось беспокойство. Ха¬нийя ее очень любит. Ей захоте¬лось даже успокоить Лейлу, изви¬ниться. Как было бы хорошо и лег¬ко, если бы удалось сказать, что «все в порядке, не беспокойся, че¬рез минуту все пройдет, а сейчас я хочу побыть одна немного»... Гото¬вые фразы уже теснились в ее го¬лове, даже тон, которым они долж¬ны быть произнесены, был приго¬товлен. Она должна была бы убе¬дить подругу, притвориться, что «все нормально», но все это было выше ее сил, и слова застряли в горле, хотя она и знала, что Лейла добра к ней и что ее беспокойство не фальшивое, хотя она ее и раз¬дражала сейчас своей заботой.
Нет. Ничего она не может ни сказать, ни сделать, тем более, и от этой беспомощности ее охваты¬вает дрожь с ног до головы. И яро¬стное отчаяние, которое надо сдержать, во что бы то ни стало, не показывать людям. Потому что она сама не знает, зачем она наброси¬лась на своих друзей, заставив их замолчать. Ей надо было не отве¬чать на приглашение. Она еще вче¬ра поняла, читая газету, какой ком¬ментарий ей придется услышать сегодня днем. Она знала содержа¬ние той статьи, которое почти до¬словно перескажет один из при¬сутствующих гостей. «Еще одно убийство простых граждан в Блиде», «Дикая резня в маленькой де¬ревушке: тридцать два человека с перерезанным ножом горлом, из них четыре — женщины и трое де¬тей», — таковы были только заго¬ловки статей (с продолжением на следующих страницах). Она прочи¬тала их целиком, даже не вздрог¬нув от ужаса, прежде чем пойти за детьми в школу. Она не забыла мельчайшие детали, описания криков жертв о помощи, цветовой гаммы жуткой картины, этой «крас¬новатой жидкости», которая сочи¬лась и текла струйками из-под две¬рей моргов, этих «белых просты¬ней», которыми накрывали тела убитых, этого «голубого неба» над ними, этих «серых, грязных грузо¬виков», в которых увозили покой¬ников, этих «мусорных баков», куда сбрасывали тела, — журналисты умеют делать свою работу. Они умеют информировать, когда мо¬гут. Все было так тщательно описа¬но, что, казалось, не хватало толь¬ко ужасного запаха всего происхо¬дящего. Но, наверное, люди со временем научатся воссоздавать и запахи. Это необходимо: ведь страна давно уже гниет, разлагает¬ся... Но то, о чем она прочитала, она не хотела выслушивать, как будто человеческий голос воссоз¬давал саму живую реальность, оку¬ная в нее напечатанные в газете слова и вынимая их из нее на по¬верхность во всем их невыноси¬мом обличье. Не могла же она уп¬рекнуть своих друзей в том, что они тоже читают газеты, вникая в подробности и запоминая самые мрачные сюжеты и образы, но она вспоминала о том, что слушала их пересказ событий и думала о рази¬тельном контрасте этих событий с той атмосферой, в которой прохо¬дил их обед, о той безупречной чи¬стоте комнаты, в которой они нахо¬дились, похожей на особый кокон жизни, где они укрывались, и пер¬вобытной дикости тех сцен, о кото¬рых вспоминали ее друзья...
Ханийя чувствует, как Лейла гладит ее по голове, — маленькая ласка, от которой становится чело¬веку полегче. Если бы можно было заснуть, прямо вот здесь, в кресле, и проснуться только тогда, когда весь этот кошмар исчезнет... Ведь на самом деле — самые ужасные сны бывают наяву... И сколько вре¬мени потребуется им всем, чтобы покончить с этим жутким сном жиз¬ни, да и если он кончится, этот сон, сколько лет пройдет еще, пока они его забудут?!
Ханийя и Лейла молчат, и это молчание сближает их больше, чем когда-либо. Ханийя знает, что ей не надо извиняться за свое поведе¬ние. И не надо искать слов, чтобы объяснить, что с ней произошло. Да и все, что бы ни сказала она, не¬соизмеримо с теми страданиями и муками, которые обрушились на мужчин и женщин и, может быть, продолжаются еще и в этот мо¬мент. Ведь у палачей не осталось ничего человеческого. Ханийя зна¬ет, что и Лейлу терзают те же мыс¬ли, что и ее самою, и то же бесси¬лие, и то же отчаяние, и что таких, как они обе, — тысячи и тысячи жен¬щин в стране, которые пытаются в заботах повседневности позабыть об опасности, подстерегающей их повсеместно и постоянно. А что можно сделать? Может быть, это -один из способов противостоять террору, страху смерти, который сеют вокруг них без разбору, без всякой логики. Ханийя вспоминает слова одного из своих универси¬тетских товарищей, ныне препода¬вателя французского языка, когда-то известного поэта, которого она встретила за несколько дней до его гибели: он вышел тогда купить газету, то есть делал то, что привык делать ежедневно. Он говорил, что «надо продолжать жить, делать так, как будто завтра непременно настанет». И он при этом знал, что ему уже угрожают...
Она сегодня хорошо понимает, что, конечно, всё, что происходит, -это очень серьезно, и все эти слова имеют важный смысл. Но стараться только защитить свое пространст¬во жизни, во что бы то ни стало со¬хранить «норму» своей жизни, не значит спастись. Ведь это прост¬ранство день ото дня сужается, ду¬шит уже, и границы Смерти подсту¬пают все ближе и ближе. Инерция будничной жизни помогает сегодня как-то выживать, не больше, поти¬хоньку двигаться по своей дороге, в надежде не встретить начинен¬ную взрывчаткой машину или один из этих адских снарядов, предназ¬наченных истребить народ ценой страха... Ну, можно, конечно, из¬брать и другой путь. Но она не умеет молиться…
Ханийя осталась одна. Лейла пошла к гостям. За столом разго¬вор возобновился. Она услышала отрывки фраз, не вникая в их смысл. Показалось, что голоса стали немного глуше. Как будто го¬ворили у постели больного, которого не хотели беспокоить. Ханийя поняла теперь, что ее крик был всего лишь выражением, пусть и весьма громким, чувства вины, что поднимается в ней — и довольно ча¬сто — именно тогда, когда она хочет и пытается «жить нормально», ког¬да ее смех или редкие мгновения счастья, которые ей удается ино¬гда «урвать», кажутся ей изменой, каким-то оскорблением памяти всех погибших, даже незнакомых ей людей, но почти каждую ночь появляющихся в ее снах, как на¬важдение... И еще этот вопрос, ко¬торый мучает ее постоянно: «Что делать? Как бороться с врагом, со¬противляться тому, кого и в лицо-то не знаешь?» И вообще, как про¬тивостоять террору? Только пы¬таться не дать ему полностью за¬владеть твоей жизнью. Знать, что он есть, но делать так, чтобы страх не раздавил тебя. Пожалуй, она многое поняла теперь. И вдруг, словно кадры хроники, пронеслись в ее голове образы девушек, вышедших на улицу наперекор страху, с непокрытыми головами, в коротких юбках, из-под которых виднелись их голые ноги. Что это было? Отвага или безумие? Все эти пары, шедшие рука об руку, защи¬щенные только своей любовью, словно покрытые прозрачной оболочкой, непроницаемой для уродства окружающего мира. Все эти группы молодежи, неожиданно пу¬скающейся в пляс или запевающей веселые песни на удивление прохожих; все эти дети, выбежавшие из школ, заполнившие улицы сво¬им радостным криком, беззабот¬ностью; да и другие образы того праздничного дня, не менее значи¬мые, а может быть, и еще более волнующие: длинные очереди из мужчин и женщин всех возрастов, пришедшие в больницу сдать свою кровь сразу же после взрыва, по¬трясшего городской квартал; и эти юные девушки и женщины, бросав¬шие с балконов самые лучшие покрывала из их приданого, для того, чтобы люди укрыли ими раненых и убитых, трупы которых лежали вни¬зу... Все эти образы — такие простые и чудесные одновременно, образы, силу которых она не могла соизмерить ранее, теперь неожи¬данно предстали перед ней во всем великолепии неожиданно прорвавшейся наружу сквозь пе¬лену страха Жизни. Неожиданно, как чистый источник, прозрачный ключ, пробившийся сквозь камни и грязь.
Ханийя поднимается с кресла. Идет к друзьям. Она больше не ста¬нет просить их замолчать, погово¬рить о чем-нибудь другом. Она про¬сто сядет рядом с ними за стол, бу¬дет слушать их рассказы, как назы¬вают они словами то, что невоз¬можно выразить, всю ту невыноси¬мую реальность, которая стала бы, увы, еще более страшной, если бы люди пытались не замечать ее сво¬им молчанием. Она улыбнулась, встретив удивленный взгляд своего мужа. Вспомнила о своем убитом друге-поэте, который отыскивал слова под горячим пеплом дней...
Словам надо дать слово, — говорил он, — и делать так, как будто завтрашний день обязательно наста¬нет.

Перевод с французского С.В. ПРОЖОГИНОЙ

Опубликовано в журнале «Азия и Африка сегодня», №4, 2009.